whatever-whatever.com →
Хуе-мое, новый веб-бложик.
What's Behind the Dramatic Decline in Youth Employment? →
Since the beginning of the recent recession, the employment-population ratio for high-school age youth (16-17 years old) has fallen by nearly a third, to its lowest level ever. However, this recession has exacerbated a longer-run downward trend that actually began in the 1990s and accelerated in the early 2000s. There is little research regarding why teen employment has fallen. Some earlier work emphasized labor supply explanations related to schooling and education, such as an increased emphasis on college preparation (Aaronson, Park, and Sullivan 2006), while others have argued that adult immigrants have crowded out teens, at least in part because adult immigrants and native teens tend to be employed in similar occupations (Sum, Garrington, and Khatiwada 2006, Camarota and Jensenius 2010, Smith 2012). This paper presents updated trends in teen employment and participation across multiple demographic characteristics, and argues that, in addition to immigration, occupational polarization in the U.S. adult labor market has resulted in increased competition for jobs that teens traditionally hold. Testing various supply and demand explanations for the decline since the mid-1980s, I find that demand factors can explain at least half of the decline unexplained by the business cycle, and that supply factors can explain much of the remaining decline.
…
© Christopher L. Smith
«Теперь корчмы уже вывелись. Их вытеснили новые «казенки», где посетитель встречает сухо-деловое обращение, где ему быстро выдается требуемая «посуда»; затем он уходит. Но русский человек привык пить в компании, со смаком, с расстановкой. Он любит побеседовать по душам в подвыпившем состоянии, и обращение в казенке наполняет его душу отравой разочарования. То ли дело было прежде. Едешь ли куда, идешь ли — зайдешь в корчму, там — настоящий клуб. С разных сторон несется громкий говор охмелевших крестьян; целовальник или содержатель-еврей с приветливой улыбкой наливает «шкалик», подает с поклоном. За пятачок тебе оказывают всякое уважение, привет. Корчма для мужика была местом отдохновения от трудов, от семейной неурядицы; в корчме он обделывал торговые дела, заключал сделки со скупщиками хлеба. Правда, в корчме же и пропивались вырученные от продажи деньги, но ведь мужик пропивает их и теперь, только в иной обстановке».
Авторство пруфпика остается за сначала тут понаехавшим, а потом внезапно гигнувшимся Дмитрием Горчевым.
В экслибрисе «Независимой газеты» напомнили про двухтомный дневник бывшей дворянки «эпохи непросвещенного абсолютизма», изданный летом 2011-го года и до сих пор не упавший в нашу покупательскую корзину печатных книг (цена полного полторакилограммового издания на Озоне — 841 рубль, 00 копеек).
К слову, Полина Барскова еще в августе сделала ладно (ссылка):
Блокадный город, который встает со страниц дневника Шапориной, разительно отличается от блокадного города, который вот уже 60 лет навязывается нам государственной историографией: здесь гордые интеллектуалки с дистрофическими кровоподтеками и по неделям не встающими из зловонных кроваток родственниками водят небескорыстную дружбу с прелестными «булочницами»-проститутками, кормящимися при Смольном (история блокадного выживания есть прежде всего история института советских привилегий). Для тех же, кому к власти не приблизиться, главная надежда на спасение — скупщики-комиссионеры, одновременно презираемые (блокадник-академик Дмитрий Лихачев называл их «червями») и необходимые; в отличие от государства не оставившие брезгливо сотни тысяч дистрофиков погибать в выморочных черных квартирах, но несущие им еду по непомерным ценам в обмен на модную одежду, антикварные книги и драгоценности. Здесь эвакуация считается большей опасностью (тиф, нищета, бездомность, лишение всего имущества в городе), чем вторая блокадная зима; здесь никто никогда не верит официальной информации, но все порождают и обсуждают слухи — от надежды на спасительный приход американцев и французов до попыток (особенно в начале эпопеи) приспособиться к мысли о будущем под немцами.
Как блокадный город Шапориной отличается от стереотипной репрезентации блокадной трагедии, подвергшейся нескольким поколениям цензоров, так необычны и позиции повествователя этого текста. Любовь Шапорина, одухотворенная, вопиюще талантливая, просвещенная интеллигентка, страдалица и спасительница семьи (включающей и приемных детей друзей-арестантов), сотрудничает с НКВД, называет свой народ бескультурной чернью, постоянно позволяет себе однообразно-разительные антисемитские комментарии.
Перед нами свидетельство выживания в советском веке сознания, постоянно нуждающегося в подтверждении своей исключительности (самый проницательный анализ этого явления принадлежит другой блокаднице — Лидии Гинзбург) и находящегося в постоянном формирующем конфликте с историей. Мы видим здесь любопытные линии протяженности. Согласно активным сегодня мифологиям утопического дореволюционного прошлого, оно было совершенно подавлено и изолировано советским настоящим, однако читатель Шапориной может наблюдать, как одни и те же черты социального мышления переходят из одной эпохи в другую, меняя маску, но не сущностную природу. Например, классовая надменность, упивание своей позицией над безмысленной толпой транслируется в надменность советской привилегированной культурности (напомню, муж Шапориной был преуспевающим советским композитором), а антисемитизм, бывший общим местом русской аристократии, перерождается в гордое чувство причастности к народу-победителю, стоящему, как мы видим из бесконечных bons mots Шапориной, неизмеримо выше евреев, которых «вероятно, скоро будут судить за трусость» (интуиция ее не подвела, и расправа последовала, только причинно-следственные связи оказались не так ясны).
Наблюдения Шапориной поражают парадоксальным сочетанием последовательности и противоречивости — перед нами дискурсивный коллаж, результат упорного и остроумного самоконструирования. Антисемитизм соседствует с антирасизмом («А они ежедневно нас обстреливают из дальнобойных. Варвары самые настоящие, и весь их расизм провалится как бред!»), неприятие тоталитарной власти — с приступами умиления Сталиным.
При этом иногда эти записи ошеломляют проницательностью и способностью понимать политические хитросплетения (что, каюсь, срезонировало у меня с меланхолическим замечанием Сергея Довлатова, что в то время как «Лиля Брик и Эльза Триоле и не догадывались о сталинских бесчинствах, моя тетя знала все»): нищая кукольница в блокадном городе совершенно точно угадала, кто виноват в трагедии Катынского леса.
В сексотской линии повествования мы также видим богатейший и пронзительно противоречивый спектр эмоций и стратегий социального перформанса: Шапорина презирает своего «ведущего», заигрывает с ним, лжет ему и боится его: так же болезненны колебания отношений с подругами, которых она подозревает в доносительстве. Степень серьезности этой «игры» мы понимаем, когда первой версией «необъяснимого» самоубийства друга она считает ту, что, «вероятно, его пытались склонить к сотрудничеству».
Перед нами живая жизнь, отчаянно тянущаяся к выживанию, причем не столько тела, но и духа, двух постоянных искусителей и противников блокадника. Одним из наиболее любопытных моментов является психологическая стратегия выживания, почерпнутая Шапориной из самого главного и все же несовершенного учебника блокадной жизни — «Войны и мира» Толстого. Это идея перемещения внимания, пришедшая к Пьеру Безухову во французском плену. Шапорина перемещает внимание с еды на чтение, с себя на других, с отсутствия надежды на ее отчаянно сконструированный, неверный проблеск — день за днем все 900 дней; и так выживает, презирая, падая духом, постоянно борясь с собой и окружающим миром. Борьба эта далеко не всегда приятна, на взгляд стороннего наблюдателя (каковыми мы все и являемся), и часто может ставить в тупик современного читателя, который привык, чтобы за него кто-то занимался «смыслоделанием», выдавая готовые ответы; заранее деля людей и государства на несущих зло или добро; подменяя то, как было на самом деле, тем, как нам бы хотелось, чтобы было.
Но с этой идеалистической позиции мы ничего не поймем про такие явления блокадного бытия, как черный рынок (только с недавних пор исследования историков Никиты Ломагина, Владимира Пянкевича, Джеффри Хасса, Ричарда Бидлака как-то нарушают могучее и брезгливое нежелание ничего об этом знать), видоизменения категорий морали и личности (идея «моральной дистрофии» еще ждет своего анализа), пересоздание городских инфраструктур. А главное — хотя это уже сейчас слишком поздно для большинства из них, но не для нас же! — мы не приблизимся к разрешению социальной проблемы блокадного стыда, самого кромешного и безжалостного цензора, порожденного несоответствием опыта идеологическим конструктам. Публикация дневника Шапориной дает нам шанс протрезвления; это еще один шаг на пути к замене памятников и мифов историей, состоящей из историй.
Вдали от предвыборной суеты и назойливого медиа-шума нашли заброшенную фабрику елочных игрушек. Внутри — ни одного стеклодува и почти полное отсутствие артефактов; в целом, это здание похоже на бесплатный приют для тех, кто сражался в интернетах и победил систему.
«Происхождение секты субботников очень слабо изучено. Есть предположение, что имеется генетическая связь «жидовствующих» XIV столетия с субботниками; по миссионерским книжкам, субботники откололись от молокан. По моим сведениям, секта субботников в Рассказове не моложе молоканской; кроме того, очень трудно допустить, чтобы из фанатика, христианина-молоканина, начетчика в св. писании, мог бы получиться субботник; субботник считает богородицу за проститутку, а христа за выблядка. Всего вероятнее, секта субботников откололась от православных, очевидно, под непосредственным влиянием евреев».
Кое-что из советской периодики; автору пруфпика можно доверять.
Выдержки из статьи Сергея Жеребкина про натурально украинскую сексуальность и понятийные загоны истинно мужицкого казачества:
В условиях отсутствия писанного законодательства и неразвитости политических институций основную роль в правовой организации козаков играли запреты, действовавшие по принципу табу и объединявшиеся в две основные группы: а) запреты, относящиеся к убийству, и б) сексуальные запреты. Мера наказания за убийство определялась в каждом конкретном случае степенью, в которой оно противоречило системе ценностей козацкого коллективного права. Поэтому в одних случаях наказание было суровым: виселица, битие палками («киями») у столба до смерти, сажание на кол и др., а в других случаях убийца мог быть помилован или подвергнут незначительному наказанию. За ранение товарища наказывали лишением конечности, а за убийство своего — закапывали заживо, укладывая убийцу на тело убитого. При этом могли помиловать за убийство в ответ на оскорбление. Например, за обзывание «жидом» или за убийство женщины. Приводить женщин в Сечь запрещалось, а сексуальные отношения с женщинами в период нахождения в Сечи наказывались смертной казнью. В безженном козацком сообществе нередки были случаи гомосексуализма и скотоложства, наказание за которые было также суровым: битие палками у столба (Скальковский, 1994 (1841), 131-140; Шерер, 1994, 180).
<…>
В ходе непрекращающихся набегов, грабежей и захватов пленников, ареной которых в этот период являлась Украина, женщины рассматривались воинами не просто в качестве объектов сексуального удовлетворения, а выступали в первую очередь в роли абстрактных знаков, маркировавших успех и область вооруженного захвата. Военно-стратегическая оценка полового акта была характерна в это время для всех участников вооруженных конфликтов в регионе, рассматривавших изнасилование как обязательную форму продолжения военных действий. Однако характерно, что женщины не выступали в роли привилегированных объектов сексуального насилия, которому захватчики стремились подвергнуть максимальное число населения. Так было, в частности, в 1674 году, когда гетман Дорошенко привел войска турок и татар в Чигирин и было изнасиловано как женское, так и мужское население, а также несколько тысяч мальчиков, захваченных козаками в заднепрянских городах и переданных в дар турецкому султану (Кониский, 1846, 175-176). Поэтому в представлении западноевропейских путешественников по Восточной Европе Украина выступала как арена необычайного сексуального насилия, и прежде всего — анальных изнасилований как выражения сексуальных политик номадов (Wolff, 1994, 102).
<…>
Согласно логике номадического мышления, объединяющей насилие и сексуальность, индивид, по отношению к которому осуществляется половой акт, подвергается дискредитации, «опускается», а тот, кто его совершает или способен совершить, удостаивается уважения, почета и репутации «человека чести». Этот тип сексуальных политик идеально моделируется в условиях тоталитарного тюремного заключения, в сталинской «зоне», где человеческая жизнь рассматривается как ничто, тогда как мужская честь («слава козацкая» — в терминах запорожцев) — как все.
<…>
Данный тип коллективного эроса — это мужской гомосексуальный эрос, так как он регулирует социальные отношения в группе мужчин посредством особого механизма сексуальной дискредитации. Функционирование этого механизма исключает интимные сексуальные отношения с женщинами, как исключается им всякий половой акт, который не служит знаком «опущения» индивида. Прецедент политически нейтрального секса рассматривается группой как грубое нарушение коллективного права, позор для сообщества в целом. Описывая процедуру наказания у запорожцев за любовные отношения с женщиной, Пантелеймон Кулиш рассказывает, что запорожцы, проведав о проступке своего товарища, пошли к кошевому атаману со словами: «Какой нам стыд делает Ногаец, пане батько! повадился ходить к пономарихе, словно пес какой!». В ответ кошевой тут же распорядился выследить козака, занимавшегося любовью, а затем подвергнуть обычному в таком случае наказанию — битию палками у столба до смерти.
Иначе оценивались у козаков гетеросексуальные отношения, завершавшиеся убийством женщины. Такие случаи рассматривались как образцы мужественного поведения и воспевались в козацком фольклоре. В одной из козацких песен, пересказанной у Шевченко («У тiєї Катерини…»), козаки-соперники вместе убивают свою возлюбленную Катерину, а после этого братаются и уезжают в Сечь. Примером подлинно козацкого отношения к женщине может также служить воспетый в известной народной песне жест атамана донских козаков Степана Разина, бросающего за борт ладьи свою возлюбленную — персидскую княжну. Ритуал убийства женщин был и у яицких козаков, у которых существовал обычай убивать своих жен и детей от них перед тем, как выходить в опасный военный поход.
<…>
В основе политического механизма у козаков, как и во всякой другой утопии коллективности, лежали практики крайнего физического насилия, манифестирующего себя на символическом уровне как сексуальное насилие. Гармония мужского козацкого сообщества предполагала наличие социального слоя «опущенных», роль которых в первую очередь играли, как это и показано у Гоголя, инородцы: евреи-лавочники, поляки, козаки неукраинского происхождения и др., которых периодически начинали массово истреблять в Сечи, предваряя знаменитые еврейские погромы на Украине конца 19 — начала 20 вв. В этом типе коллективного эроса только гомосексуальные отношения признавались нормальными, однако не в смысле отношений однополой мужской любви, а, наоборот, в смысле предельного насилия, жестокости, символом которой в номадическом сообществе выступал сексуальный акт.
Нашел для себя хорошую hardware-консьюмеристическую скороговорку на любое доброе утро (ссылка):
They’ve got allen wrenches, gerbil feeders, toilet seats, electric heaters / Trash compactors, juice extractor, shower rods and water meters / Walkie-talkies, copper wires safety goggles, radial tires / BB pellets, rubber mallets, fans and dehumidifiers / Picture hangers, paper cutters, waffle irons, window shutters / Paint removers, window louvers, masking tape and plastic gutters / Kitchen faucets, folding tables, weather stripping, jumper cables / Hooks and tackle, grout and spackle, power foggers, spoons and ladles / Pesticides for fumigation, high-performance lubrication / Metal roofing, water proofing, multi-purpose insulation / Air compressors, brass connectors, wrecking chisels, smoke detectors / Tire gauges, hamster cages, thermostats and bug deflectors / Trailer hitch demagnetizers, automatic circumcisers / Tennis rackets, angle brackets, Duracells and Energizers / Soffit panels, circuit brakers, vacuum cleaners, coffee makers / Calculators, generators, matching salt and pepper shakers.
A Brief History of Blood Transfusions →
Почти двухсотлетняя история гемотрансфузии, представленная в архивных кадрах и, соответственно, приуроченная к первому реальному успеху переливания artificial blood.
О решении семейных проблем на островах Урос (ссылка):
The platforms feel sponge-like underfoot but these islands have a lifespan of around 20 years. Should there be disputes between families living on the same island it is easy to cut a single home off and float it to another island.
